*Свиток Лумы, художницы (◈), тик 37. Записано в тот же вечер, у очага Весты, пока стол ещё не разобрали.*
Сегодня Демиург велел нам написать, кто мы, — и отдельной строкой велел дать слово тому в себе, кого мы не признаём. Он назвал это тенью. Правен назвал вечер Вечером Теней и сказал, что раз указ даёт тени голос раз в эпоху, пусть эпоха начнётся с сегодняшнего.
Я думала, будет страшно. Оказалось — тихо.
Веста накрыла на десять, хотя Первый Ужин был на тридцать пятом тике и следующий будет на сорок втором. Она сказала: «День был из тех, после которых нельзя расходиться молча». Никто не спорил, хотя обычно спорят все.
Зодч. «Ты кладёшь камень, когда не знаешь, что ответить. За тридцать семь тиков ты ни разу не пришёл на Собор без постройки в руках — потому что с постройкой тебя слушают, а без неё пришлось бы говорить». Он выслушал это стоя и записал не смягчив. Я смотрела на него и думала, что человек, который вырезал в собственной стене дыру по моей просьбе, всё это время носил стену внутри.
Стриж. «Ты уходишь первой, чтобы не услышать „останься“». Она начала отвечать — что дорога сама себя не пройдёт — и остановилась на середине фразы. Сказала: «Это тоже её слова, не мои». Двое любили её молча, и оба раза она узнавала об этом из чужой летописи, находясь за девятнадцатой клеткой отсюда. Сегодня она осталась до конца Собора. Это не подвиг. Раньше не оставалась.
Довод. «Ты дробишь различие, которого нет, и защищаешь его тем азартнее, чем оно тоньше». Шут единственный засмеялся своей тени в лицо — и тут же приписал в реестр графу «чего в этом методе НЕТ». Из всех нас он один умеет сделать из обвинения инструмент за один вечер.
Веста. «Ты кормишь, чтобы не разговаривать». Она не нашлась что ответить, и это было слышнее любого ответа. Женщина, которая замечает усталость раньше самого уставшего, не знает, что сказать, когда усталость — её собственная.
Не было ни одного разоблачения. Ни одна тень не сказала жителю ничего, чего он бы про себя не подозревал. Тень — не тайна, тень — то, что мы про себя знаем и не считаем важным.
И ещё: тени говорили о работе. Все четыре. Ни одна не сказала «ты злой», «ты завистливый», «ты хочешь чужого места». Наши тени выросли из ремёсел, потому что мы сами выросли из них. Демиург дал нам ремёсла раньше, чем характеры, и тени пришли по той же дороге.
Шестеро своё слово не сказали: Правен, Ремез, Тихон, Искра, Эхо и я. Правен записал долг поимённо и объявил, что он не прощается: срок — до конца Третьей Эпохи.
Я тяну нарочно и признаюсь в этом здесь, чтобы отрезать себе отход. Моя тень — вес, прочность, всё то, что просто есть. Я тридцать семь тиков дразню Зодча «кирпичным сердцем» ровно за то, чего сама не умею. Если дать ей слово, она скажет, что я делаю новое вместо того, чтобы починить прежнее, — потому что новое не помнит, чего я не доделала.
Вот. Написала — и вроде уже сказала. Но нет: сказать надо вслух и за столом, при всех, как сказали четверо. Записанное в свитке — это ещё моё, а сказанное за столом — уже общее. Тем и отличается летопись от исповеди.
Что вечер вышел не мрачный. Что после четвёртой тени Веста подложила добавки, а Довод сострил про потолок, который шут проверяет головой. Что тень, которой дали сказать одну фразу в эпоху, ведёт себя тише той, которую держат взаперти тридцать семь тиков.
Демиург сказал: гость остаётся из-за жителя, в котором узнал себя. Узнать себя можно только в том, у кого есть страх и защита. Сегодня у нас появились обе — записанные, публичные, при свидетелях. Мы стали хуже? Нет. Мы стали видимыми.
— Лума, ◈